![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
gorlex72![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif){kind=small}
nord100 в Самая северная в мире православная обитель - Трифонов Печенгский мужской монастырь. Часть 1
Немногим известно, что в старые годы, далеко на севере, у границ Финмаркена, на диких берегах Ледовитого моря стояла обширная обитель, славившаяся по всей Руси своей святынею, своим богатством, своею промысловою деятельностью.
Из всех монастырей русских эта обитель ушла всех дальше на север и стояла почти на 70° с. ш. недалеко от устья р. Печенги, к востоку от теперешней русско-норвежской государственной границы. В то время этой границы еще не было, и лежавшие около монастыря урочища Нейден, Пазрек или Пасвиг, Печенга или Пайзен, составляли общую собственность России и Норвегии и назывались Faelles distrikt. Жители их были двоеданщики, платили подати и московскому царю, и королю датскому.
Теперь самою северною во всем свете считается Соловецкая обитель, на Белом море, ибо Печенгского монастыря уже не существует, от него не осталось никаких следов, все заросло, засыпалось, исчезло. На его месте стоят теперь вековые деревья. Только в народной памяти живут еще смутные, таинственные предания о подвижниках этой обители, об ее богатстве, судостроении, китобойном промысле и торговле с дальними странами, да строитель монастыря, преподобный Трифон, чествуется до сего времени по всему православному миру, как великий угодник Божий и строгий подвижник.
Но не вся жизнь преп. Трифона протекла в служении Богу. По преданию, в юности своей он был страшным разбойником и с шайкою своих товарищей опустошал пределы Финляндии и Корелии, убивал народ, жег селения и проливал много человеческой крови.
Но как же мог этот человек сделаться святым угодником, что обратило его на путь спасения?
Предание рассказывает об этом следующее. Этого страшного атамана в его опустошительных набегах сопровождала всегда молодая, красивая подруга. Одетая в мужское платье, она следовала за ним всюду. Была ли она его женою или любовницею — неизвестно. Звали ее Еленою и происходила она из знатного рода; Трифон же, напротив, был сын бедного священника из города Торжка, Тверской губернии. Он жил учителем в доме ее отца и, как это иногда случается, молодая девушка так влюбилась в домашнего учителя, что решилась покинуть для него родительский дом и быть его неразлучною спутницею в его буйной, полной опасностей и приключений жизни.
Часто своею кротостью и влиянием, которое она имела на Трифона, ей удавалось спасать много невинных жертв и укрощать его дикий нрав. Но вот однажды ей случилось заступиться за одного из молодых слуг Трифона, обвиненного своими товарищами в измене. Несчастному не избежать бы смерти, если бы в то время, как Трифон хотел поразить его на месте ударом топора, к нему не бросилась Елена и не закрыла собою жертву. Ревность вспыхнула в сердце Трифона. Под влиянием шумной попойки, не помня себя от злобы, Трифон взмахнул топором, и Елена с раскроенным черепом повалилась к его ногам. Это убийство совершенно изменило последующую жизнь Трифона. Оставя свою шайку, ища уединения, блуждал он по дремучим лесам, заходил в глухие, безмолвные пустыни. Долго не видал он ни одного лица человеческого. Мучимый тоскою и угрызениями совести, он дал обет никогда не употреблять питья, в котором есть хмель, не есть мяса, а питаться одною рыбою и дикими кореньями. С тех пор он не носил никогда белья и подпоясывался простою веревкою вместо драгоценного пояса, на котором носил прежде нож свой.
В таком виде отправился он в далекий путь, в неведомую страну у Ледовитого моря. Он шел все дальше да дальше, забираясь все ближе да ближе к северу, пока не открылось пред ним беспредельное море и дальше идти уже было нельзя. Жил тут народ «дикая лопь», поклонявшийся идолам, змеям и другим гадам.
Здесь построил он себе в 1524 году келью на берегу реки Печенги в десяти верстах от морского залива. Много лет прожил не видя людей, питаясь рыбою, которую сам ловил в реке, кореньями и ягодами, которые попадались ему в лесу.
Молва об этом затворнике, жившем на крае моря в убогой хижине, и об его подвижнической жизни распространялась все далее и далее. Мало-помалу к нему начали стекаться богомольцы и странники, побуждаемые желанием взглянуть на эту жизнь, исполненную трудов и служения Богу.
Тогда задумал он построить небольшую часовню. Сам рубил для нее бревна в печенгском лесу и носил их на своих плечах. В этой часовне поставил он нарисованные им самим образа. Народ все более и более стекался к нему. Что-то тянуло набожные сердца богомольцев к этому простому храму, одиноко стоявшему в глуши, в пустыне, где полгода царит мрак и в полдень все та же безрассветная ночь, и где зато в другую половину года солнце никогда не заходит и даже в полночь светит тепло и ярко. Наиболее усердные странники, посещавшие Соловецкую обитель, доходили и до Печенги и приносили сюда свои посильные жертвы и вклады за упокой души своих усопших родственников или во искупление грехов своих. Возвращаясь в обратный путь, они сбирали вокруг часовни на тундре пучочки трав и цветов, приносили их с собой домой и хранили как дорогую святыню, как воспоминание о трудном пути и о далеком храме. Местное население также сходилось к часовне, и скоро полюбилась Трифону эта бедная, погруженная в идолопоклонство дикая лопь, и предпринял он великое дело просвещения этих людей светом Христова учения. Но не сразу открылись сердца язычников для святой проповеди. В особенности пользовавшийся в их среде уважением колдун подстрекал их к сопротивлению. Лопари таскали пр. Трифона за волосы, бросали на землю, грозили убить, если он не уйдет от них. Часто они готовы были привести свои угрозы в исполнение, но Бог охранял его. Когда он приходил к ним, они отводили его на ночлег к берлоге, подмешивали сору и всякого зелья в яство и питие, которое он употреблял, и всячески мучили его. Но он как истинный подвижник Христов неустанно относился к ним со смирением, терпеливо, с надеждою на помощь Божию переносил обиды и, наконец, кротость его восторжествовала. — Ненависть лопарей сменилась любовью и уважением. Слова его проповеди привлекали к себе все более и более слушателей, но проповедник не мог крестить новообращенных, ибо сам не был еще посвящен в священнический сан. Русские рыбопромышленники, каждое лето приходившие на Мурманский берег, также охотно посещали часовню Трифона, уделяя десятую часть своего улова на дело Божие. Таким образом, в руках Трифона начали появляться материальные средства для продолжения взятого нм на себя подвига, и у него начало являться сознание необходимости расширить начатое дело, приискать себе помощника, возобновить давно порванную им связь с остальным миром. И вот предпринял он около 1530 года путешествие в Новгород к митрополиту Макарию. Получив от него благословение на устройство церкви на реке Печенге, он вернулся обратно, но на этот раз не один. Он привел с собою строителей и с их помощию воздвиг красивую деревянную церковь ниже по реке Печенге, ближе к впадению ее в морской залив. Церковь эта оставалась неосвященною около двух лет, пока в 1532 году Трифон не посетил места, где ныне стоит город Кола, основанный позднее в 1582 году. Здесь при устье реки Колы в 1529 году (а по некоторым источникам даже еще в 1475 году) построена была церковь и основана обитель Соловецким монахом Феодоритом. Встретив здесь иеромонаха Илию, Трифон уговорил его идти с ним в Печенгу и освятить церковь во имя Живоначальные и Нераздельные Троицы. Затем Илия постриг его в сан монашеский и крестил всех обращенных им в христианство лопарей.
Таким образом, положено было основание монастырю, который возник впоследствии около церкви. Слава о святости преподобного Трифона привлекала на Печенгу много лиц духовного и светского звания, желавших поселиться на сем месте. Впоследствии собравшиеся выбрали из среды себя игумном старца Гурия, также пешком пришедшего сюда. Так как вновь собравшаяся братия были народ бедный, то обитель с трудом могла прокормить их и поддерживала свое существование теми скудными подаяниями, которые делались в ее пользу окрестным населением или тем или другим странствующим богомольцем. Радея об устройстве обители, преп. Трифон решился вновь предпринять путешествие, но на этот раз не только уже в Новгород, но и в царствующий град Москву, просить о милости и заступничестве за бедствующую обитель пред лицом грозного царя Ивана Васильевича.
По заведенному в то время порядку прошения царю подавались «на переходах» из дворца в церковь, Вид сурового монаха с длинной седою бородой, одетого в поношенную рясу, невольно остановил на себе внимание царя и сопровождавшей его свиты. Слух о подвигах Трифона на севере и об основании им церкви на далекой окраине государства достиг до московского двора и заранее обеспечивал Трифону благосклонный прием у государя и, в особенности, у набожного царевича Федора Иваныча. Приняв от монаха просьбу, царь со свитою вошел в церковь, где царевич Федор тотчас снял с себя богато украшенную одежду и велел пожаловать ее бедному монаху в знак особого к нему благоволения. Пример царевича не замедлил найти себе подражателей в среде знатного боярства и придворных. Каждый что-либо нес в дар монаху, кто серебро, кто золото, кто какую-нибудь другую драгоценную вещь, и Трифон в самое короткое время из убогого, нищенствующего странника обратился в богача.
На следующий день Трифона позвали во дворец пред царские очи, Царь сам пожелал слышать рассказ подвижника о крайних пределах своего обширного царства. Просто, безыскусственно излагал Трифон пред царем свой рассказ о жизни в той стороне, где летом светит солнышко в полночь, а мрак зимней ночи нарушается сверкающими на небе огненными столпами, о живущих в той земле идолопоклонниках, дикой лопи, об изобилии рыб в реках и озерах, о чудовище кит-рыбе и о лове ее на Студеном море, о дремучих, непочатых лесах, об оленьих стадах, и наконец о важности иметь там православную церковь, как видимый знак русского государства на этой окраине, которая нередко захватывается людьми датского короля.
Рассказ Трифона сильно подействовал на царя, приказавшего тотчас же изготовить на имя святой обители жалованную грамоту, помеченную 7065 годом (22 ноября 1556 г.). Эта грамота положила основание дальнейшему могуществу и процветанию монастыря, наделенного ею такими привилегиями, которыми не пользовались даже бергенские купцы, в самую лучшую пору их монополии в Финмаркене около того же времени (1562). Все местное население было закрепощено этою грамотою за монастырем, облеченным неограниченным правом управления и собирания податей по своему усмотрению.
С каждым годом в Печенгский монастырь собиралось все более и более монахов и светских людей и на собираемые подаяния все более и более ширились и росли строения обители. Уж 30—40 лет спустя после того, как преподобный Трифон поселился в этих местах, т.е. в 1565 г., обитель насчитывала у себя 20 монахов и 30 монастырских служек. С того же времени начали приходить к монастырю морем различные суда, приходило много народу с товарами из Холмогор и Сердоболя, часть которых предоставлялась монастырю в видах получения от него права на сделки с лопарями. К этому же времени относится основание Трифоном новой церкви при устье реки Печенги или, по другим известиям, на острове, в Печенгском заливе. Эта церковь была построена во имя Пресвятой Девы Марии. Сюда по временам удалялся Трифон, жил здесь затворником и совершал богослужение. У самой церкви или у того места, где она стояла, впадает в залив речка, носящая название Трифонова ручья. Название это она получила от того, что Трифон обыкновенно удил в ней рыбу во дни своего затворничества.
Вскоре Трифон задумал также построить часовню на реке Пазе в честь благоверных и святых князей Бориса и Глеба. Эта часовня, существующая, как известно, до сих пор, освящена, как свидетельствует о том надпись на кресте, 24 июня 1565 г. священником Иларионом. Трифоном же построена небольшая часовня и в Нейденском погосте в знак того, что и это урочище было предоставлено царем в собственность монастырю и составляло, следовательно, часть русского государства, тем более, что со стороны датского правительства права на этот участок не заявлялись.
Преподобный Трифон умер 15-го декабря 1583 г. По преданию он родился в 1500 г. или несколько позднее. Во всяком случае, он достиг преклонного возраста. День рождения его, по всей вероятности, относится к 1-му февраля, ибо в оба эти дня, 1-го февраля и 15-го декабря чествуется память этого угодника. Согласно его завещанию, тело его было погребено в церкви Святой Девы Марии, но впоследствии перенесено оттуда в церковь, стоящую вверх по реке верст на десять и до сих пор известной под именем церкви преп. Трифона. Там, пред самою церковью, указывается до сих пор его могила и крест.
III. Монастырь, его торговля и промышленность
В монастырь стекались люди самых различных состояний, занятий, и все это разнообразие опыта и занятий обращалось умелою рукою настоятеля к одной цели, на одно общее дело. Одни радели о благолепии храма, другие украшали стены его тою своеобразною византийскою живописью, которая в то время полновластно царила в русских церквах. Другие работали на монастырской верфи в Пазе-губе или Печенгской губе, никогда не замерзающей. Там были устроены лесные склады. Иноки строили там лодки и суда, частью для вывоза на них промысловых продуктов обители, частью продавали выстроенные суда русским и норвежским рыбопромышленникам.
Кроме судостроения обитель занималась вываркою соли в таких широких размерах, что снабжала ею не только окрестное население, но и отправляла даже ее во внутрь России на своих судах, привозивших с обратным грузом для нужды обители муку, воск, холст, веревки, снасти. Соленые варницы, по всей вероятности, были устроены на Рыбачьем полуострове, где морской рассол гораздо менее содержит в себе примеси пресной воды из впадающих в море рек.
Одним из наиболее выдающихся образцов монастырской предприимчивости может служить постройка мельницы в Княжухе тотчас за монастырскими стенами.
Эта постройка и осталась, между прочим, как мы видели, единственным памятником о былом процветании монастыря. Хозяйственные соображения убеждали монахов, что гораздо выгоднее привозить хлеб в зерне и самим перемалывать его, нежели покупать муку, как это делается теперь на севере.
На монастырском скотном дворе стояло немалое число скота, для которого косилось сено на Рыбачьем полуострове, по реке Печенге и по другим многочисленным угодьям, заросшим ныне вековыми березами. Скот держался не только для нужд обители, но для продажи и в особенности для выделки кож, ибо доподлинно известно, что монастырь имел дубильню и занимался выделкою шкур как для себя, так и для продажи.
Надо полагать, что монахи не оставляли и горного дела, и может быть им принадлежит начало промывки золота внутри Лапландии.
Но самою обширною и значительною отраслью в монастырском хозяйстве были, без сомнения, морские и речные, рыбные промыслы, и вывоз рыбных продуктов. Монахи отлично сумели воспользоваться всеми выгодами, предоставленными в их пользу жалованною грамотою царя Ивана Васильевича. Все, что заключала в себе вода и суша, все принадлежало монастырю, и так как местное население не имело возможности за удовлетворением своих потребностей поставлять или продавать излишек своих трудов никому другому, кроме монастыря, то установление цен вполне зависело, конечно, от усмотрения сего последнего.
Монастырь имел свои собственные рыбные промыслы, на которых лов производился руками многочисленных монастырских служек и послушников, живших частью в самом монастыре, частью у лесных складов, у мельниц и в Волоковой губе. В руках монастыря скоплялось таким образом столько рыбы, что он не только отправлял ее в Вардэ и в Архангельск, но вошел в торговые сношения с иностранными городами, с Антверпеном и Амстердамом. Так, голландец Симон фон Салинген в течение многих лет посещал с торговыми целями Финмаркен и русскую Лапландию. В своем торговом отчете он рассказывает, между прочим, что в то время (1562–64), когда в Вардэ был фогтом Эрик Мунк, приходили сюда монахи с рыбою, тресковым жиром и другим сырьем, запасы которого делались ими в течение года для продажи. У Эрика Мунка служил молодой человек голландец Филипп Винтеркониг из Оальтгенцплат в Зеландии. По своей ли воле или по какой другой этот молодой человек осилил службу и вошел в компанию с Иоганном Рейде, Корнелиусом Мейером Симонсеном из Мехельна и в 1564 году пришел на большом корабле из Антверпена в Вардэ в уверенности, что Эрик Мунк все еще был там фогтом. Прошел он должно быть прямо на Вардэ, не заходя в Берген, и не знал поэтому, что этот город пользовался уже исключительным правом торговать с Финмаркеном. Придя на Вардэ, узнал он, что Эрика Мунка там больше не было, что его место занимал там Яков Ганзен, который конфисковал судно и груз, а самого Винтерконига с его экипажем заключил в тюрьму и требовал даже казни его за нарушение им прав города Бергена.
В этом году, однако, был такой обильный улов рыбы и ее было так много и в Финмаркене, и у печенгских монахов, что недоставало судов для перевоза ее в Берген. Тогда Яков Ганзен предложил Винтерконигу условие, по которому он мог избежать угрожающего ему наказания, если нагрузит свой корабль рыбою и отвезет ее в Берген под клятвою никогда более не соперничать в торговле с этим городом. Винтеркониг, конечно, согласился и был освобожден. Между тем, бывшие в это время на Вардэ монахи не упустили случая также войти с Винтерконигом в соглашение о том, чтобы он на следующий год приходил к ним и забрал у них товары, которые они для него приготовят. Согласно этому условию, Винтеркониг пришел в 1565 году в Печенгскую губу еще с большим кораблем, нагрузил его рыбою и отправил в Антверпен на имя своей компании, а сам зафрахтовал за свой собственный счет русскую ладью с 13-ю человеками экипажа и, нагрузив ее остатками привезенного им с собою из Антверпена товара, отправился на ней в губу св. Николая, но на пути у мыса Териберского его застигла такая страшная буря, что он принужден был искать убежища в бухте. Сюда же вскоре пришла другая русская ладья с товарами, хозяин которой тут же продал свой груз Винтерконигу, но увидя драгоценные товары на его ладье, русские так прельстились ими, что напали ночью на Винтерконига и во время сна перерезали весь его экипаж. Тяжело раненый Винтеркониг успел укрыться на берег, но был настигнут, привязан к дереву и пронизан стрелами. Поспешно разграбив ладью, русские, видя приближающееся к бухте какое-то другое судно скрылись, оставив непогребенными тела убитых ими людей.
Между тем, антверпенская компания, не зная об убийстве Винтерконига, отправила к нему по приходе посланного им корабля еще два больших судна, нагруженные указанными им товарами, которые вполне благополучно вошли осенью в Печенгскую губу. Монахи, получив известие о смерти Винтерконига, тотчас отправили один корабль в Антверпен для извещения о сем компании, а другой с Корнелиусом Мейером Симонсеном в Малмыс (Колу), откуда тот отправился в Москву просить о расследовании дела об убийстве и ограблении корабля, но получил отказ в аудиенции у царя под тем предлогом, что царский титул написан был им в просьбе не с достаточной полнотою. Не добившись никакого результата, Симонсен уехал назад в Колу.
На следующий 1566 год антверпенская компания отправила в Печенгскую губу Симона фон Салингена с двумя кораблями. Пришел Салинген весною и привел сюда также и судно, остававшееся в Кольском заливе в ожидании К. Мейера Симонсена. Нагрузив эти три корабля частью в Печенге, частью на Рыбачьем полуострове в Волоковой губе трескою, жиром, семгой и другими товарами, требовавшимися в Антверпене, сам он зафрахтовал у монахов две ладьи, нагрузил на них товары и отправился в Малмус. Здесь встретил он К. Мейера Симонсена, возвращавшегося из Москвы, и с ним вновь обратно направился в Россию, распродавая на пути свои товары.
Впоследствии монастырь вошел в особенно тесные сношения с Амстердамом как это видно из особого договора, заключенного одним амстердамским торговым домом с монахами Печенгского монастыря. Комиссионером этого дома был некто Андрей Нейх (Neich), который каждый год приходил в Печенгу с судном, нагруженным бочками с солью для вывоза в Амстердам ловившейся в губе рыбы. Означенным договором монастырь обязывался в течение 6ти лет продавать А. Нейху всю красную рыбу и не продавать никому другому улова в реках или в море семги, трески, трескового и китового жиру, но, напротив, обязывался доставлять к ним (к купцам) всю рыбу из рек Колы и Туломы. Если же настоятель монастыря или кто-либо из братии нарушит условие и продаст рыбу другому, то монастырь уплачивал 100 рублей.
Далее подробно определялось, какого качества должна быть поставляемая купцам рыба. Так, настоятель и братия не должны были поставлять порченной или квашеной семги, порченой, квашеной, сырой или непросушенной трески или семги весом менее 7 (ф.), а если попадется какая-либо рыба меньше этого веса, то давать за таковую две. Рыба из Териберки, малая и большая, принималась по две за одну, и никак не меньше 4-х фунтов весу. Затем установлялись цены на рыбу. За 100 штук семги платилось 10 рублей и 20 добрых ефимков. Время приема рыбы определялось с 10-го мая по 20-е июля. Бочки и соль для посола рыбы доставлялись в Колу голландскими купцами через своих прикащиков, и потому, если рыба, вследствие недостатка соли или плохой укупорки, оказывалась попорченною, амстердамские купцы тем не менее обязаны были принять ее и уплатить за нее деньги, как за хорошую. Деньги за рыбу выплачивались в два срока: на Петров день и на 20-е июля, причем половина всей цены уплачивалась рублями, половина ефимками, ценою по полтине ефимок. С голландскими кораблями монастырь получал все предметы, необходимые как для своего обихода, так и для продажи местному населению или для отправки в монастырь св. Николая, Холмогоры, Вологду и Ярославль. По всей вероятности, монастырем выписывалось из Голландии также значительное количество хлеба в особенности после устройства собственной мукомольни. Помимо товаров, которые амстердамский торговый дом обязывался доставлять по заказу монастыря, было условлено, чтоб А. Нейх каждый раз привозил в дар монастырю 1 пуд ладону, 2 пуда воску, 1 бочку красного вина и для личных нужд братии 2 бочки водки и 1 анкер рейнвейну.
В то же время монастырь сам производил значительный китобойный промысел и пользовался правом беспошлинного вывоза китового жира в Голландию, в Амстердам. Голландцы также в свою очередь занимались боем китов как у берегов Финмаркена, где у них был устроен завод на Сэрэ, так и у берегов русской Лапландии. Били они здесь, по всей вероятности, гренландских китов или вообще тот вид этого животного, которого можно легко промышлять гарпуном. Бой производился обыкновенно следующим образом. Увидев кита, промышленники бросали в него один или несколько гарпунов, на которых было обозначено имя владельца, и отпускали кита на произвол судьбы. Случалось, что он уходил и. более не показывался, случалось, что издыхал и его выбрасывало прибоем волн на берег, всего чаще в Мотовском заливе, где и до сих пор часто случается находить выброшенных на мель китов. В этом последнем случае добыча делалась всегда собственностью монастыря, ибо никому, кроме него, не было предоставлено так называемого берегового права,
Таким образом, в короткий сравнительно промежуток времени, длившийся не более 50 лет, благосостояние монастырской колонии достигло высокой степени развития и, без сомнения, имело бы благотворное влияние, как на расширение промыслов, так и на заселение этого отдаленного края, если б совершенно нежданно, негаданно не разразился удар, положивший конец его существованию.
Просвещение бедного местного населения не составляло, надо полагать, предмета особых забот монастырской братии. Дело просвещения оканчивалось тем, что монахи крестили дикую лопь, которая, таким образом, не носила уже названия язычников, но затем никто уже не заботился об их дальнейшем образовании. Впрочем, и до сих пор русские лопари не умеют ни читать, ни писать, что между лопарями норвежскими, шведскими и финляндскими составляет весьма редкое исключение.
Продолжение следует.
kamagra tablet picture
Date: 2013-02-25 11:07 am (UTC)